К сожалению, Улисс не сообщает нам, сколько дней понадобилось его двенадцати галерам, чтобы из земли лотофагов дойти до страны пещерных жителей киклопов.
Окруженные влажным туманом, двенадцать кораблей ночью пристали к берегу. По счастливому стечению обстоятельств флотилия вошла прямо в естественную гавань. Моряки убрали паруса, сошли на берег и легли спать. На рассвете выяснилось, что они высадились не на большой земле, а на изобилующем дикими козлами острове по соседству.
Дикие козлы — указатель, позволяющий определить, куда пришла флотилия. Со времен бронзового века до наших дней в Средиземном море есть лишь одно место, которое прежде всех прочих ассоциируется с дикими козлами: великий остров Крит — родина бородатого (безоарового) козла Capra aegagrus cretensis.
Итак, шайка грабителей-корсаров из Итаки сидит на берегу, накачиваясь похищенным ранее вином и набивая брюхо добытой на островке отменной козлятиной. Но где находился этот островок? От Гомера узнаем лишь, что он помещался «ни далеко, ни близко от брега киклопов» — довольно противоречивое указание и не больно-то полезное с точки зрения реальной географии.
На первый взгляд проблема казалась не такой уж сложной. У южного побережья Крита есть только четыре крупных острова или островных группы, куда естественным путем могла подойти флотилия, плывущая от Киренаики на север. Два острова — Гайдурониси (Ослиный остров) и Куфониси — лежат слишком далеко к востоку. Остров Гавдос тоже можно исключить, поскольку с него едва различается побережье Крита, а Улисс утверждает, что ясно видел дым в области киклопов и слышал блеянье коз и баранов. Четвертый остров — вернее группа островов — представляется более многообещающим; речь идет о Паксимадии (Сухарные острова) в заливе Месара. К сожалению, на Сухарных островах нет обращенной на юг естественной гавани, где могла бы столь удачно причалить флотилия Улисса. Зато всего в восьми милях, в пещерах среди скал Крита, рассказывают, некогда жили великаны людоеды.
— Не забудьте спросить о великанах в селении Пицидия! — такой совет получил я от профессора Поля Фора, известного исследователя пещер острова Крит. В центре южной части острова этот неутомимый французский ученый услышал народные сказки о чудовищах-людоедах, поразительно похожие на причудливое повествование Гомера о киклопах. Чудовища в критских сказках были великанами. Они тоже жили простейшей семейной общиной (чаще всего отец, мать и ребенок), селились в глубоких пещерах и занимались людоедством. От киклопов Гомера их отличает лишь одна существенная черта, и, как ни странно, это различие только подчеркивает возможную связь между двумя мифическими племенами. У великана людоеда, с которым предстояло столкнуться Улиссу, был только один глаз, в середине лба. У каннибала в критском фольклоре не один, а три глаза. Третий, всевидящий, глаз помещался на затылке. Эти чудовища, писал мне профессор Фор, назывались триаматами. Расхождение в деталях, например, указание на третий глаз, позволяет заключить, что критские версии не копируют «Одиссею», а представляют собой исконные местные предания.
История о бросающем камни Полифеме настолько популярна и распространена, что в десятках населенных пунктов Средиземноморья, да и на берегах Черного моря тоже, местные рыбаки показывали мне на торчащие из воды рифы и камни, говоря: «Вот камни, которые метал киклоп». А потому я ничуть не удивился, когда в Пицидии мне сказали, что в двух милях от селения с высоких скал Дракотес я увижу в воде камни, брошенные Полифемом. Дескать, в пещерах у самой верхушки одной скалы некогда обитали чудовища, там-то Улисс и встретился с киклопом. И разве не о том же говорит само название «Дракотес», подразумевающее «нечто чудовищное», вроде киклопа?
Стоя на вершине скал Дракотес, я и впрямь увидел скатившиеся в море камни. Слева различались контуры островов Паксимада, лежащих в восьми милях от берега, и верхняя часть утеса, куда я поднялся, изобиловала нишами и пещерами; некоторые из них, служащие загонами для скота, были огорожены камнями. Да, это место вполне могло быть обителью Полифема. Впечатление усиливалось при виде черного силуэта «Арго», бросившего якорь на отмели перед длинным песчаным пляжем, где можно было рассмотреть торчащие из дюн остатки древних стен и крохотные фигурки расчищавших развалины людей. То были канадские археологи; десятый год они вели раскопки древнего порта, который кое в чем соотносится с историческим фоном «Одиссеи».
Порт назывался Коммос, и Гомер должен был — во всяком случае, по описаниям — знать эту часть южного берега Крита. Он упоминает расположенный в четырех милях от моря минойский город Фест, говоря, что по соседству с ним Менелай потерял на рифах несколько кораблей после того, как его флотилию, как и суда Улисса, отнесло противными ветрами от мыса Малея. В Фесте находился царский дворец.
Коммос был основан в пору величия минойской империи около 1600 года до нашей эры и процветал три столетия. Затем что-то произошло, город вымер. Его строения были заброшены и развалились. Скромные жилища простых тружеников наверху, откуда открывался прекрасный вид на берег, были покинуты. Люди куда-то ушли. Археологи не брались сказать, что заставило их уйти, но установили, когда это произошло: в середине XIII века до нашей эры, примерно во времена Троянской войны. Именно тогда, как выразился руководитель канадской экспедиции доктор Шоу, «погасли огни». Было это незадолго до поры, к которой принято относить странствия Улисса, и я спрашивал себя, не намечается ли тут некая связь? Раскопки в Коммосе показывают, что после того, как порт был заброшен, сюда иногда заходили еще корабли. Возможно, то были люди вроде Улисса и Менелая, и они принесли оттуда предания, в которых сведения о лучшей поре минойской культуры смешивались с наблюдениями над примитивным бытом переживших катастрофу? Что случилось с уцелевшими жителями Коммоса и других минойских поселений на этом побережье? Не вернулись ли они к былому, крайне скудному хозяйству, живя в пещерах и занимаясь примитивным скотоводством, какое Улисс застал у киклопов? Если это так, то загадочные слова Гомера о неухоженных полях, где все еще росли злаки и виноградная лоза, могут подразумевать заброшенные пашни древней минойской культуры.
Бывший партизан Кости Патеракис показал мне другую пещеру, где, по его мнению, Улисс мог встретиться с киклопом. Во время партизанской войны против немецких оккупантов Кости и его товарищи часто приводили из союзных войск разведчиков в убежище, которое так и называется — Пещера Полифема или Пещера Киклопа. Разведчики обычно высаживались с подводных лодок или малых судов на южном берегу, и пещера служила для них и доставляемого ими оружия идеальным укрытием.
Мы прошли на «Арго» вдоль самого берега, осматривали даже самые маленькие островки и карабкались вверх по скалам, обследуя каждую пещеру, увиденную нами с моря. А пещер хватало. Крит сложен в основном известняками и буквально испещрен пустотами. Профессор Фор собрал сведения о 747 пещерах; всего же, по его подсчетам, их больше 1400.
Скорее всего конечный ответ, где именно находилась пещера Полифема, никогда не будет получен. Тем не менее район, где Улисс подошел к берегу на обратном пути из страны лотофагов, вроде бы вписывается в схему, диктуемую основными правилами судовождения в бронзовом веке. Идя из Киренаики на север, флотилия встретила побережье Крита, и скорее всего его юго-западную оконечность. Здесь моряки — возможно, на острове Палеохора — охотились на бородатых козлов и застали на самом Крите представителей примитивных пастушеских племен. К тому времени минойские селения были покинуты, однако на их нивах все еще могли «без паханья и сева» произрастать какие-то злаки и фрукты, собираемые обитателями пещер. И Крит все еще был известен как родина кующих металл киклопов. Гомер или более древние барды, у которых он заимствовал сюжет, украсили повествование сказочными элементами местного фольклора о триаматах.
Если я верно толковал сказ о критских киклопах (триаматах), то напрашивалось предположение, что ключ к расшифровке скитаний Улисса следует искать в соединении традиций мореплавания с местным фольклором. «Одиссея» — собрание сказок (в дальнейших скитаниях Улисс встретит такие мифические существа, как сирены, хватающее людей чудовище Скилла и пожирающая их Харибда),— и возможно, каждый сюжет связан с какими-то приметами конкретной местности. Это мое предположение переросло почти в уверенность после совершенно неожиданного открытия, касающегося нашего следующего пункта захода — острова повелителя ветров Эола.
Согласно «Одиссее» самая поразительная особенность острова заключалась в том, что он был обнесен высокой медной стеной, а единственная необычная черта в характеристике Эола — дарованная богами способность повелевать ветрами. И он весьма любезно использовал эту способность, чтобы помочь Улиссу. Оставив на воле только благоприятствующий дальнейшему плаванию гостя западный ветер, Эол запрятал все остальные бу-реносные ветры в кожаный мех и вручил его Улиссу. Отсюда скептическое замечание Эратосфена, что вероятность опознания мест, которые посетил Улисс, равна возможности установить, какой сапожник зашил ветры в кожаный мешок.
Между тем, на мой взгляд, намечалась некая связь между северо-западным углом Крита и ветрами. Когда галеры Улисса, возвращаясь из Ливии на север, достигли Крита и обогнули мыс Крио, они столкнулись с преобладающими в летнем сезоне северными ветрами. По логике, Улиссу надлежало дождаться смены погоды, затем поднимать паруса и идти к Малее, уповая на то, что попутный ветер удержится до самого Пелопоннеса. Вплоть до нынешнего века так поступали кормчие малых судов, направляясь от Крита к материку. Выбрав самую подходящую точку для старта, они ждали благоприятного ветра. Выбор был невелик: единственная надежная якорная стоянка в районе опасного скалистого северо-западного выступа Крита находится у маленького острова Грамвусы, или Грабуса, некогда печально известного как пиратское логово. И я повел «Арго» к Грамвусе, намереваясь искать там следы Эола, зашившего ветры в кожаный мешок.
По пути нас едва не настигла беда. Обогнув мыс Крио, мы было пошли вдоль открытого западного берега Крита, однако наше движение было остановлено тем самым северным ветром, которого страшились древние судоводители. Подобно им, мы никак не могли предвидеть, что этот противный ветер примет совершенно не свойственный сезону характер, и целую неделю будет свирепствовать чуть ли не зимний шторм. Всякое нормальное судоходство в Эгейском море было нарушено. Прекратились паромные и чартерные перевозки, туристы возвращались домой самолетами, пляжи закрыли, так как купаться было опасно из-за сильного прибоя. Правда, об этом мы ничего не знали, ибо «Арго» был отрезан от всего мира, цепляясь за жизнь в пустынной бухточке на западном берегу Крита.
Я понял, что нам грозят неприятности, через пять минут после того, как мы сразу после мыса Крио обогнули Элефанисос, Олений остров, побережье которого было древним кладбищем кораблей. «Арго» был почти неуправляем в волнах беснующегося прибоя. Мы вновь прибегли к аварийной тактике, понуждая галеру идти вперед при помощи подвесного мотора на резиновой лодке. Не помогло. Только мы миновали длинную вереницу рифов, как крепнущий ветер погнал нас к берегу, к извилистой полосе бурунов. Теперь и назад нельзя было повернуть без риска наскочить на подводные камни. Бросить якорь в открытом ветрам уголке было негде, оставалось лишь ползти вперед. С тревогой искал я взглядом щель в береговых скалах, сулящую хоть какое-то укрытие. Тщетно. Шесть часов пробивались мы вперед черепашьими темпами. Гребни волн захлестывали вспомогательный мотор, он фыркал и задыхался, возмущенный таким обращением, и лишь самым опытным морякам нашей команды удавалось маневрировать шлюпкой на частой волне. Скоро их лица посерели от усталости.
В конце концов около пяти часов вечера мы проиграли схватку. Скорость ветра продолжала расти, и в те минуты, когда мы протискивались мимо новой череды угрюмых скал, «Арго» начал пятиться. Я высмотрел под скалами относительно спокойный клочок, куда не проникал ветер. Впервые за все время плаваний «Арго» в Эгейском, Черном и Мраморном морях пришлось скомандовать, чтобы приготовили штормовой якорь. Старинный тяжелый рыбацкий якорь лежал на самом дне трюма, выполняя роль балласта. Зарывшись в набитое припасами чрево галеры, мы обрезали крепившие его найтовы и вытащили железную громадину на носовую палубу. Всем было ясно: если штормовой якорь не зацепится за грунт, «Арго» несдобровать. И яснее ясного стало, почему у древних мореплавателей был чуть ли не культ якорей. Они брали их с собой десятками и, благополучно завершив плавание, нередко освящали грубые каменные якоря в каком-нибудь храме в благодарность за то, что выжили. Как и мы в тот зловещий вечер на «Арго», они знали: когда ветер гонит галеру к враждебному берегу, только якорь может остановить ее на краю гибели.
Место, куда сносило «Арго», не очень-то подходило для постановки на якорь. Глубина около семи-восьми метров, грунт — сплошное нагромождение камней, якорной лапе негде зарыться. Вся надежда была на то, что сам якорь или его цепь застрянут между камнями. Ответственным за этот маневр был Кормак, профессиональный рыбак из Ирландии, ростом под два метра, участник экспедиции «Ясон». Его дублинское острословие, бесценное в критические минуты на море, неизменно поднимало дух команды.
— Отдать якорь!
Кормак играючи отправил его за борт. Цепь прогремела, натянулась, и «Арго» рывком остановился. Оставалось только признать, что у нас со снаряжением дело обстояло лучше, чем на судах бронзового века. Быть может, Улисс и его спутники тоже применяли цепи, но скорее всего им приходилось довольствоваться непрочными кожаными веревками, которые не выдерживали соприкосновения с острыми гранями камней. И у них не было металлического якоря, только нехитрые каменные изделия, возможно, с торчащими из них деревянными рогами, или же пирамидальной формы грузы на веревке. Я заметил Кормаку, что Улисс в сходной ситуации, вероятно, приказал бы одному из своих людей спрыгнуть с каменным якорем в воду и, опустившись на дно, втиснуть его меж двумя валунами.
Шесть томительных пустопорожних дней «Арго» болтался на месте. На седьмой ветер стих, и мы продолжили плавание вдоль побережья Крита в сторону Грамвусы. Возвышенность, венчающую западный конец острова, узнаешь издалека по плоской макушке, словно кто-то срезал вершину секачом. Подойдя ближе, мы увидели крутые скалы, которые окаймляют весь остров, вздымаясь на западе на головокружительную высоту. Единственным подходящим для высадки местом был защищенный двумя рифами пляж, обращенный на юг, но и здесь скалы отступили от воды всего на полсотни метров, так что с тыла пляж ограждала каменная стена, составляющая часть всего бастиона.
Скоро на остров Эолию прибыли мы; обитает
Гиппотов сын там, Эол благородный, богами любимый.
Остров плавучий его неприступною медной стеною
Весь обнесен; берега ж подымаются гладким утесом…
Удивительные скалы Грамвусы настолько точно отвечают этому описанию, что я попросил экспедиционного художника Уилла зарисовать контуры острова. Заняв удобную позицию на соседнем островке, Уилл целый день делал наброски, когда же вечером вернулся к нам, то поделился примечательным наблюдением.
— Странно,— сказал он,— рисование помогает увидеть детали, которых обычно не замечаешь. Когда я начал присматриваться к этому огромному скальному фасаду, мне бросилось в глаза правильное расположение горизонтальных и вертикальных трещин. Они так ровно распределены, что можно подумать, будто перед тобой огромная стена из прямоугольных блоков, сложенная людьми.
И уже без его подсказки на закате все мы обратили внимание на другое явление. В силу какой-то игры света весь обращенный на запад отвес каменного бастиона Грамвусы из серого стал красным, как только что выплавленная медь — металл, из которого у Гомера сложена стена вокруг острова Эолия.
Можно было бы счесть, что мы приняли желаемое за действительное, если бы не факты, запечатленные нами на рисунках и фотографиях. В Эгейском море десятки островов, обрамленных живописными скалами, но защищенные гавани очень редки. Так, несколько севернее Грамвусы лежит скалистый остров Ложный Грамвуса. Высадиться там невозможно, не говоря уже о том, чтобы укрыть от ветра флотилию галер. Сам же Грамвуса — превосходное место как раз для такого поселения бронзового века, в каком обитал со своим семейством Эол. Якорная стоянка укрыта ото всех ветров, особенно надежно — от недоброго северного ветра. Вполне обеспеченный собственными ресурсами и практически неприступный, остров можно назвать стратегически важной частью Крита. До сих пор сохранились фундаменты караульных помещений, построенных немцами для наблюдательного поста во время второй мировой войны. Гребень скальной гряды венчают развалины могучей крепости, сооруженной венецианцами для охраны своих торговых путей и, как гласит предание, впоследствии проданной туркам за бочку цехинов. С XVII века островом владели критские пираты, которые нападали на проходящие суда. В конце концов они стали такой помехой для морской торговли, что английский военный флот снарядил крупную экспедицию для борьбы с ними. Однако скальный бастион надежно защищал остров, и взять его штурмом оказалось невозможно. Грамвусу подвергли осаде, длившейся все лето, и осаждающие заняли пляж с родником, вынудив защитников бастиона обходиться водой, запасенной в цистернах. Лишь когда этот запас кончился, пиратская цитадель сдалась. Ее уцелевшие обитатели — мужчины, женщины и дети — находились в крайней степени истощения, и местное предание гласит, что только один человек спасся от плена, укрывшись в пещере. То была жена главаря пиратской шайки, по имени Вуса, и будто бы в ее честь остров получил свое нынешнее название, В Древней Греции он был известен как Корикос.
География и практика мореплавания говорили в пользу моей догадки, и все же я предпочел бы располагать дополнительным свидетельством, каким-нибудь древним преданием или сказкой, связывающими повелителя ветров с Грамвусой. Желательно было обнаружить соединительное звено — вроде того, какое нашлось в случае с триаматами и киклопами; однако было похоже, что тут мне ничего не светит.
Через три месяца после возвращения домой я написал в Шеффилдский университет одной преподавательнице истории географии, прося сообщить, что ей известно о древней истории Грамвусы. Проконсультировавшись с коллегой, знатоком древней и современной истории Греции, она ответила, что прежде остров Грамвуса назывался Корикос. Это я уже знал, но следующая фраза ее письма явилась для меня откровением: «Корикос (кожаный мешок) — греческое географическое название». Вот оно, связующее звено! Во всей истории про Эола самая памятная деталь — как повелитель ветров заключил ветры в кожаном мешке. Я сказал себе, что с опозданием на две тысячи с лишним лет найден ответ скептику Эратосфену. Правда, мы не разыскали сапожника. Но местонахождение мешка установили.
Словно гончая, взявшая след, «Арго» устремился вперед. Теперь мы искали место, в котором можно было бы распознать мрачную гавань, где одиннадцать кораблей направляющейся на родину флотилии попали в западню и были разбиты в щепки враждебными туземцами. Команды этих судов — четыреста восемьдесят человек, не считая троянских пленников, подверглись жестокой расправе. Только Улисс и его товарищи на флагманском корабле избегли страшной участи. Остальные были съедены каннибалами.
…поплыли мы в сокрушении сердца великом,—рассказывал Улисс,—
… Денно и нощно шесть суток носясь по водам, на седьмые
Прибыли мы к многовратному граду в стране лестригонов, Ламосу…
В классической литературе мы не находим других упоминаний о Ламосе, так что главным ключом в поисках «страны лестригонов» было для нас описание гавани, где произошла резня. Улисс говорит:
В славную пристань вошли мы: ее образуют утесы.
Круто с обеих сторон подымаясь и сдвинувшись подле
Устья великими, друг против друга из темныя бездны
Моря торчащими камнями, вход и исход заграждая.
А потому мы искали характерную глухую гавань, обрамленную высокими скалами; с зажатым меж двумя утесами узким входом. И чтобы в гавани было достаточно места для швартовки одиннадцати поставленных рядом галер; при этом они очутились бы словно на дне колодца, по краям которого выстроились враждебные туземцы-лестригоны, сбрасывая вниз камни, сокрушавшие тонкие корпуса галер.
Я предположил, что вернее всего искать роковую гавань лестригонов у следующего за Малеей важного мыса на логическом пути следования к Итаке, а именно, у образующего крайнюю южную точку материковой Греции мыса Матапас, известного в древности под названием Тенарон.
А чтобы не пропустить другие возможные гавани лестригонов, мы решили проверить на «Арго» каждую милю пути от Грамвусы до Тенарона.
Мы тщательно обследовали со всех сторон Андикитиру, обошли вокруг Китиры, но не нашли ничего подходящего. Заливов и бухт, окруженных крутыми скалами, хватало, но ни одна из них даже отдаленно не напоминала лестригонскую западню. И с каждым разом становилось яснее: гавань, подобная каменному мешку — если таковая вообще существует,— большая редкость.
И все-таки мы ее обнаружили. Мы вошли в нее примерно в 15 милях за мысом Тенарон, после долгого перехода под жарким солнцем вдоль высоченных скал Каковани, огромным горбом выступающих в залив Месиниакос. Среди ландшафта, и без того отличающегося мрачной враждебностью, Каковани мог вызвать жуть у любого кормчего бронзового века. Утес за утесом нескончаемой чередой обрываются в море, открытые внезапным шквалам с запада. Подле них негде бросить якорь и негде укрыться. Застигнутую штормом галеру здесь прихлопнуло бы о скалы, точно муху. Обойти этот участок тоже нельзя. Огибая полуостров Мани, поневоле прижимаешься к утесам Каковани, так что весельное судно не меньше пяти-шести часов подвергалось серьезному риску.
Несомненно, кормчие Улисса ощутили великое облегчение, когда, миновав последний выступ скальной стены, увидели, как утесы расступаются, открывая вход в защищенную гавань. Утомленные многочасовыми усилиями, распаренные жаром от раскаленных каменных громад, гребцы чаще заработали веслами, спеша в желанное укрытие.
Мили за три увидели мы у северной кромки залива словно выдолбленную выемку в горном склоне. Очертаниями она так и манит морского скитальца: скалы тут образуют почти замкнутую окружность. Два каменных рукава, понижаясь, оканчиваются выступами, которые почти соприкасаются друг с другом, оставляя проход в самый раз для галеры. Осторожно работая веслами, чтобы не зацепить берега, мореплаватели оказывались в круглой чаше причудливого геологического образования, известного под названием бухты Месапо.
Галера очутилась в каком-то неестественно спокойном, безветренном уголке. Эта тишина вызывала ощущение безжизненности, несмотря на веселые краски рыбачьих суденышек, которым она служила надежным убежищем.
Берега поднимались крутым амфитеатром. Видимо, в отдаленном геологическом прошлом в недрах горы образовалась подземная пустота. Море точило берег, пока не вторглось в каверну, ее своды обрушились, словно лопнувший пузырь, и открылся круглый водоем шириной около тридцати метров. Как раз такой величины, что в нем могли «тесным рядом» встать одиннадцать галер, как сказано у Гомера. И он нисколько не преувеличивал, говоря, что «там волн никогда не великих, ни малых нет». Прозрачная поверхность замкнутой акватории была совершенно неподвижна. «Арго» лежал на ней, точно игрушечный кораблик в ванне. Не считая узкого входа, бухта была закрыта, избавляя от необходимости швартоваться к берегу. В глубине бухты метров на 25—30 возвышались изрезанные эрозией желтые скалы с нависающим над водой карнизом, вид которого рождал чувство клаустрофобии и затаившейся угрозы: казалось, он вот-вот обрушится на безмятежное водное зеркало. Всякий враг, пожелай он занять позицию наверху, мог и впрямь обрушить истребительный град камней на пришвартованные внизу корабли, разбив их в щепы. Спастись было невозможно. Стоя на мысах у входа в бухту Месапо, два воина могли перекрыть его длинными шестами и поражать копьями рулевых. Моряков с разбитых кораблей, которые барахтались в воде, силясь выбраться на берег, ничего не стоило пронзить острогой, словно рыбу в садке. Именно так описывает Улисс побоище, учиненное лестригонами.
Улисс со своей командой спасся лишь потому, что его галера не вошла в смертельную ловушку, пришвартовавшись к одному из мысов. Остальные корабли направились прямо в бухту, он же «…свой черный корабль поместил в отдаленье от прочих, около устья, канатом его привязав под утесом».
Бухта Месапо с ее нависающими скалами во всем отвечает приметам места кровавой резни, и южный мыс вполне мог быть тем пунктом, где Улисс пришвартовал свою галеру. Сама природа словно приспособила его для высадки рыбаков с дневным уловом, и жители здешнего селения расчистили тут площадку для причала.
«Далее поплыли мы, в сокрушеньи великом о милых мертвых,— говорит Улисс,— но радуясь в сердце, что сами спаслися от смерти. Мы напоследок достигли до острова Эй. Издавна сладкоречивая… там обитает дева Цирцея, богиня, сестра кознодея Ээта».
Поэт не сообщает, сколько длилось это плавание, не указывает ни курса, ни пройденного расстояния, словно намеренно скрывая местонахождение зловещей обители Кирки. Так мы сразу сталкиваемся с наиболее сложной загадкой «Одиссеи», не располагая какими-либо указаниями, куда нам следует обратить взор. Улисс и его люди просто-напросто «к берегу крутому пристав с кораблем, потаенно вошли… в тихую пристань: дорогу нам бог указал благосклонный. На берег вышел, на нем мы остались два дня и две ночи, в силах своих изнуренные, с тяжкой печалию сердца».
Сюжет с богиней, превращающей людей в животных, настолько схож с широко известной сказкой о злой колдунье в лесу, что ничего не добавляет для определения места, где происходило магическое превращение. Между тем остров Эя играет существенную роль. Пребывание Улисса в гостях у Кирки — важный эпизод его одиссеи. Он провел в ее владениях целый год; это его вторая по длительности остановка в пути. Еще больше — семь лет — он задержался только у другой любвеобильной богини, Калипсо.
Кирка сказала, что перед тем, как направиться в Итаку, Улисс должен посетить область Аида. Там ему следует обратиться за советом к слепому фивскому пророку Тиресию. Слова Кирки потрясли Улисса.
«Смело плыви; твой корабль передам я Борею; когда же Ты, Океан в корабле поперек переплывши, достигнешь Низкого брега, где дико растет Персефонин широкий Лес из ракит, свой теряющих плод, и из тополей черных, Вздвинув на брег, под которым шумит Океан водовратный.
Черный корабль свой вступи ты в Аидову мглистую область».
Наконец-то мы видим первое указание на местонахождение Эи. Следуя вспять по описанному Киркой пути до области Аида, мы можем вычислить, где она обитала,— конечно, при условии, что нам известно расположение этой области. К счастью, изо всех названных в «Одиссее» точек на пути флотилии после того, как Улисс миновал мыс Малея, этот пункт определен надежнее всего. Местонахождение реки Ахерон, на берегах которой раскинулся Аид, общеизвестно уже две тысячи лет, и в последние три десятилетия получены археологические подтверждения. Новые археологические находки опровергли множество гипотез относительно географии «Одиссеи». Вместо того чтобы загонять Улисса в дальние пределы Средиземного моря, как это делают ортодоксальные версии, посещение области Аида приводит его туда, где ему и следует быть на этом этапе,— на западное побережье Греции.
Мифология помещает реку Ахерон в подземном царстве. По одной версии, Ахерон берет начало в Аиде, по другой, течет вдоль его рубежей. Обычно эту реку связывали с озером, известным под названием Ахерийского. Иногда души мертвых на пути в преисподнюю перевозились через Ахерон; это давало повод путать его со Стиксом. Для рек подземного царства предлагалось несколько географических привязок, как и для врат Аида, которые помещали в разных районах, в том числе в пещере у мыса Тенарон. Один Ахерон впадал в Черное море у северного побережья нынешней Турции, другой будто бы вытекал из некоего «Ахерийского озера» в Италии, примерно в восьмидесяти километрах к юго-востоку от Рима. Однако, если исключить реку Стикс (для нее тоже предложено несколько привязок), в Греции остается лишь одна хорошо известная река Ахерон, и она никогда не была «затеряна». Греческий Ахерон находится в области Эпир на северо-западе Греции и впадает в Ионическое море. Эта река всегда сохраняла свое наименование и протекала через мелкое Ахерийское озеро. Само озеро теперь осушено и уступило место сельскохозяйственным угодьям, но в девяти километрах от нынешнего устья реки находится место, известное как некимантейон — Оракул мертвых. Во времена язычества сюда приходили советоваться с душами мертвых, как наставляла Улисса Кирка.
Однако предположение, что Улиссов Оракул мертвых помещался в Греции, в Эпире, резко противоречило гораздо более известной гипотезе. Страбон и десятки авторов после него утверждали, что обитель Кирки и Оракул мертвых находились вблизи итальянской реки Ахерон в Кампании. В этой области был (и есть) мыс, который называется Монте-Цирцео; здесь-то и помещали дом богини, а также посвященный ей пещерный храм. В «Одиссее» озадачивает упоминание народа киммеринян, обитающих по соседству с Аидом в печальной области, покрытой вечно влажным туманом. Согласно «итальянской школе» речь идет о местных служителях храма, которые жили в подземелье, никогда не видя солнца. Несколько дальше у моря, у горячих источников, будто бы находилась область Аида; здесь же было озеро, которое называли Ахерийским,
Указанная версия страдает множеством изъянов. Ничего похожего на Оракул на утесе над рекой не обнаружено, и Монте-Цирцео — не остров, каким Гомер рисует Эю, а часть материка. Последнее обстоятельство, возможно, не так уж существенно, поскольку в конце бронзового века примыкающая к мысу низменность могла быть затоплена морем; но и то вряд ли Улиссу, как об этом говорится в «Одиссее», пришлось бы, плывя к материку, потратить сутки на преодоление отрезка длиною меньше километра. Гораздо более убийственным для аргументов «итальянской школы» выглядит тот факт, что крутые голые скалы Монте-Цирцео никак не вяжутся с пейзажем в «Одиссее», где говорится о защищенной бухте и доме в лесу. При ближайшем рассмотрении сам Страбон был вынужден признать надуманной версию относительно Монте-Цирцео. Еще при его жизни осушение болота, сделавшее более доступным район мыса, показало, что там нет никакого храма Кирки, нет и подземелий с живущими в них аборигенами. И все же слишком трудно было смириться с мыслью, что область Аида находилась в самой Греции, почти в тысяче километров от Италии. Ведь если так, проваливалась в тартарары вся версия, будто Улисс плавал вдоль итальянских берегов. Сотни лет эта версия связывала с Италией или Сицилией киклопов, остров Ветров, лестригонов и последующие приключения Улисса. Оракул мертвых на реке Ахерон в Западной Греции являл собой нежелательное совпадение, коим хотелось пренебречь. Однако от реальности некуда было деться.
В 1958 году отряд греческих археологов во главе с С. И. Дакарисом приступил к раскопкам некимантейона на вершине утеса, возвышающегося над Ахероном. Были найдены следы жертвоприношений, в точности отвечающие описанию в «Одиссее». Улисс выкопал «яму глубокую в локоть один шириной и длиною» и совершил возлияния мертвым: «первое смесью медвяной, второе вином благовонным, третье водой». Все это он пересыпал ячменной мукой, после чего зарезал молодого барашка и черную овцу и дал крови стечь в яму. Раскапывая
Оракул, Дакарис обнаружил соответствующие описанию в «Одиссее» жертвенные ямы, в которых лежали кости овец, свиней и крупного рогатого скота вместе с ячменем и сосудами из-под меда. Через тысячу лет после Троянской войны здесь совершались такие жертвоприношения, о каких говорил Гомер. Но приходили ли сюда паломники в микенскую эпоху? Дакарис нашел черепки микенской керамики, а внутри стен самого Оракула — микенскую могилу. Доказать, что микенцы и впрямь исполняли тут ритуалы, связанные с царством мертвых, он не мог, но погребение ими покойника здесь говорило за это. И уж, конечно, само место было им известно: на гребне соседней возвышенности стояла микенская крепость.
Когда «Арго» подошел к устью Ахерона, в Эпире царила подходящая драматическая атмосфера. Смеркалось, над горизонтом на западе висела гряда черных туч, из которых выскользнуло кроваво-красное солнце, готовое погрузиться в море. Мы бросили якорь в мелкой бухте и принялись готовить ужин на борту. На галеру легла обильная роса; заслышав шум приближающегося дождя, мы впервые за месяц натянули тент. Издалека доносились раскаты грома; сверкали редкие молнии, направленные в сторону некимантейона. Театральное зрелище, от которого веяло угрозой, дополняли тлеющие головешки на склонах холмов к северу от бухты, где недавний пожар уничтожил кустарник. Порывы ветра, раздувающего угольки, доносили до нас запах гари.
Наутро нам открылась совершенно другая картина: веселый уголок с приветливым песчаным пляжем, где резвились собаки, дети, купальщики и шумное трио мотоциклистов. Полная противоположность изображенному Киркой мрачному устью реки, «где дико растет Персефонин широкий лес из ракит, свой теряющий плод, и из тополей черных». Было видно, как море изменило береговую линию. Прежде залив простирался дальше внутрь страны; возможно, галера с малой осадкой могла подняться по реке до Ахерийского озера, почти до самого подножия священного утеса. Отправляясь к месту жертвоприношения, Улисс мог спокойно оставить свой корабль в устье Ахерона. Бухта Фанари и теперь служит надежной ночной стоянкой для яхтсменов, несмотря на накат, который вторгается между двумя мысами у входа и пенится порой белыми барашками на тормозящих его отмелях.
Греческие крестьяне орошают свои поля водой реки Ахерон; Округа была наполнена жужжанием насосов, и в воздухе расплывались вееры брызг от поивших зеленые всходы дождевальных установок. Черная и желтая краски на помятой железке указывали путь к «Ахеронскому эстуарию», и, шагая вдоль пляжа, я дошел до того места на краю бухты, куда теперь отведено русло реки. Современным вариантом леса Персефоны служила роща привозных высоких эвкалиптов, в листве которых копошились сотни чирикающих воробьев.
В выжженном солнцем краю, где туго с водой, серовато-зеленый Ахерон шириной немногим больше двадцати метров казался диковиной. Даже отдав столько воды на орошение, он был достаточно глубок, чтобы по нему можно было плыть на небольшой галере.
Ныне к Оракулу мертвых подводит дорога. Она соединяет деревню Месопотамон (Междуречье) с вершиной крутого священного утеса. Утес высится над поймой огибающей его подножие реки Ахерон. Как это часто бывает, новая религия узурпировала важное святое место своей предшественницы. Прямо на кладке древнего Оракула неловко примостилась воздвигнутая в XVIII веке церковь Святого Иоанна Предтечи, чьи стены подпираются языческим сооружением, которое жрецы древнего культа спланировали так, чтобы поражать воображение и пугать тех, кто приходил советоваться с душами мертвых.
Дакарис установил, что посетитель попадал в некимантейон через ворота в северной части теменоса — священной ограды. Затем его вели через длинные коридоры вдоль трех сторон некимантейона; очевидно, он при этом вдыхал дурманящие курения. Чтобы войти в святая святых Оракула, паломник должен был под конец обогнуть пять-шесть углов, призванных еще больше запутать его. За медными дверями он оказывался в коротком проходе, откуда ступени вели вниз в крипту — обитель грозного бога подземного царства Аида и его жены Персефоны. Здесь жрецы оракула вызывали души мертвых. Найдя несколько шестерен, медные отливки и большое колесо со спицами, Дакарис предположил, что речь идет о частях хитрого устройства, при помощи которого жрецы могли поднимать как бы из подземного царства одного из своей братии, читавшего нараспев пророчества доверчивым и одурманенным слушателям.
Этому надувательству пришел конец в 168 году до нашей эры, когда некимантейон был разрушен пожаром.
Открытия Дакариса побудили гомероведов заново рассмотреть вопрос о возможной связи некимантейона с Оракулом, описанным в «Одиссее», и Дж. Л. Хаксли, известный английский специалист по античной истории, который объездил весь Эпир, собирая данные для справочника по древней географии, предложил весьма убедительное объяснение слов Гомера о лежащей поблизости от Аида печальной области киммериян, вечно покрытой туманом. Хаксли указал, что на побережье Эпира, недалеко от некимантейона (и всего в пятнадцати километрах от того места, где бросил якорь «Арго») находилось место, именовавшееся Химерион. Иногда так называли мыс (нынешний Варлан), иногда тамошних обитателей. Слово «химерной» переводится как «штормовой». Хаксли не сомневался, что у Гомера речь идет о химериянах, просто при записи вкралась ошибка. Простое, но изящное и доказательное решение искусственно осложненной проблемы.
Что до меня, то мне Оракул мертвых помог разработать план «логического маршрута». О раскопках Дакарисом некимантейона я прочел, когда еще готовился к экспедиции по следам Ясона в Черном море. Убедительные доводы в пользу того, что некимантейон находился в Северо-Западной Греции, порождали вопросы относительно всей географии «Одиссеи». Если Оракул мертвых помещался в Греции, зачем другие этапы скитаний Улисса по-прежнему привязывать к Сицилии или Италии в западной части Средиземного моря? Ни одна из «итальянских» версий не подтверждалась данными современной археологии. Все они опирались на традиционно повторяющиеся из века в век идеи и цитаты из одних и тех же авторов. Существование некимантейона, мне кажется, позволяет опровергнуть прежнее толкование «Одиссеи». Быть может, описанные в поэме приключения происходили совсем близко от родины Улисса, даже в самих греческих водах. Если мы проследим логический маршрут Улисса, идущего из Трои домой, и исследуем подходы к греческому некимантейону, может обрести реальный смысл все, что касается описанных в поэме морских путей.
Прокладывая себе путь через кусты к вершине скалистого холма, возвышающегося к северо-западу от некимантейона, я думал о том, что полученные нами до сих пор данные с лихвой оправдали мои надежды. Как раз на этой легко обороняемой вершине археологи обнаружили стену, защищавшую микенское поселение. Продираясь сквозь хрусткие цепкие заросли, я видел сотни торчащих над кустами, венчающих длинные гибкие стебли белых цветков асфодели. Толстые темно-коричневые луковицы, покрытые шелушащейся кожурой, выглядывали из земли, напоминая перезрелый репчатый лук. Такое обилие асфодели было вполне уместно, ведь говорит же Гомер, описывая царство мертвых, про «Асфоделевый лук», и согласно древнему поверью луковицы составляли пищу погребенных мертвецов.
Вереница тополей и ракит обозначала русло самого Ахерона, спускающееся к бухте Фанари и стоянке «Арго». А вдали у горизонта смутно различались очертания острова, который представлялся мне наиболее вероятным кандидатом на звание обители Кирки: зеленого, приветливого Пакси.
Мы не располагали никакими археологическими свидетельствами в пользу такого предположения, ибо, насколько мне было известно, там никогда не находили и не искали никаких памятников древности. Да и вряд ли от лесной обители «прекраснокудрявой богини» могли остаться сколько-нибудь заметные руины. В пользу Пакси говорит, главным образом, его расположение напротив устья Ахерона на подходящем расстоянии от Оракула мертвых. Для галеры, использующей прибрежные острова как ступени на своем маршруте, было естественно, посетив Пакси, изменить курс и подойти к материку там, где в море впадает Ахерон. И Пакси вполне отвечает небогатому подробностями описанию Эи, изображенной в «Одиссее» как приветливый лесистый остров. Пакси известен своим плодородием и обильной флорой; овраги и проталины между оливковыми рощами покрыты пышной дикой растительностью. Есть здесь и моли — растение, которое, по мнению ботаников, подходит на роль волшебного злака, чей «корень был черный, подобен был цвет молоку белизною», того самого, что защитил Улисса от чар Кирки. Речь идет об одном из видов allium, родственного чесноку, и на Пакси найдены три его разновидности.
Правда, в одном отношении Пакси не подходит к описанию Эи у Гомера. Улисс рассказывает, что с вершины утеса на острове видел только безбрежную бездну морскую. Между тем с наиболее высокой точки Пакси хорошо виден материк, а на севере — остров Керкира. И как совместить эти слова Улисса с тем, что путь до устья Ахерона был пройден его кораблем всего за один день, что, как правило, отвечает расстоянию до пункта, находящегося в пределах прямой видимости. Четырнадцать миль, отделяющие Пакси от Ахерона, вполне преодолимы за такой срок. Выйдя с острова при северном ветре, Улисс и его люди запросто могли через пять-шесть часов достигнуть гавани в устье названной реки. Может даже показаться, что это мало для дневного перехода, однако так уж принято в «Одиссее» измерять расстояния на море. Вы ни разу не увидите выражения «одночасовой переход» или «пройдено за утро»; один день — наименьшая единица измерения; даже царь Менелай, возвращаясь из Египта, совершил «однодневный» переход до острова, лежащего так близко от побережья, что теперь он поглощен разросшейся дельтой.
Если Пакси и впрямь тождествен острову. Эя, то для поисков обители Кирки можно предложить одно логическое место. Указанием служит наличие пресной воды. Самый надежный источник питьевой воды на всем острове Пакси находится в верхней части узкой долины в районе Ипапанди. Здесь увенчанная кипарисами скала обрамляет маленькую лужайку. Вдали синеет тихая бухта Лакка — идеальная гавань для зимней стоянки галеры. Берущий начало на лужайке родничок наполняет встроенный в скальную стену сводчатый колодец, похожий на печь для выпечки хлеба. Воздух кругом насыщен запахом мяты, жужжанием пчел, пением птиц. Здесь растут цикламены, и прохладный морской ветерок шуршит листвой густого подлеска. Чувствуешь себя совсем изолированным от внешнего мира. Самое подходящее место для волшебной обитательницы леса вроде златовласой богини Кирки.
Посетив Оракул мертвых, Улисс вернулся на остров Кирки, чтобы оттуда плыть дальше в Итаку по пути, который укажет хозяйка острова.
Этот путь и его ориентиры явились кульминацией наших изысканий, ибо здесь происходило большинство самых знаменитых эпизодов «великого скитания»: приманивающие людей сирены, водоворот Харибды и многоголовое чудовище Скилла. Местонахождение этих мифических созданий составило ряд наиболее впечатляющих открытий нашей экспедиции.
Tags:
богиня,
лес,
Мифы,
Оракул,
остров
Related posts
Эванс не был первым, кто пытался отыскать Кносс. Лет за 20 до него археолог-любитель Минос Калокэринос заложил несколько глубоких траншей в 5 километрах от Кандии (ныне — Ираклион). Именно здесь, на Целепи Кефала, что в переводе означает «Холм Господина», критские предания размещали Кносс. В толще земли обозначились контуры громадного сооружения. Найденные в земле предметы Калокэринос хранил в здании британского консульства в Кандии, где он работал переводчиком. Коллекция удачливого грека привлекла внимание археологов, но, заметив возросший интерес к раскопкам, турецкие хозяева Кносса резко подняли цену на землю — все работы пришлось прервать на неопределенный срок.
Лабиринт раскапывался с головокружительной для археологии скоростью. Десятки тысяч найденных предметов лежали на складах — разобраться со всеми этими сокровищами у Эванса так и недостало ни времени, ни сил. За последующие десятилетия большинство находок исчезло, на оставшихся крысы и насекомые съели этикетки, но в годы раскопок Эванс мало думал о будущем: им владело вдохновение. К его чести, надо сказать, что он не вывозил сделанные находки за пределы Греции: бесценные шедевры древнего искусства остались в музеях Крита и Афин. Не чуждый тщеславия и эпикурейского образа жизни, Эванс тем не менее тратил громадные личные средства на расширение и благоустройство раскопок, пытаясь соединить в Кноссе археологическую ценность с туристической привлекательностью. Он умер в 1935-м, в почтенном возрасте, завершив фундаментальный 4-томный труд «Дворец Миноса» и предъявив человечеству удивительную культуру, которую собственноручно извлек из исторического небытия.
Колыбель бога